Литературный портал Петербургские мосты

Ольга Аникина

Дата рождения:
Место проживания: Москва
Электронная почта: mail@piiter.ru
Домашняя страница: 

участник лито с ноября 2014 г

Стихи

Так люди говорят: по-милому хорош.
Таков уклад замкадовского быта,
когда, по коридору улиц, ты идёшь
от общежития до общепита.

Вдыхаешь запах трав, настоянный раствор
на дымке влажной, на росе вечерней…
Чем меньше города, тем горше их родство
со всем, чего коснулось отреченье —

с годами, что текли быстрее ли, острей
иных событий, поздних, вместе взятых…
Я нынче нахожу обломки якорей
из тех далёких, из восьмидесятых —

в унылых городках, где улицы в листве,
где дворники белёсы и поддаты,
где меж сухих ветвей такой струится свет,
что мне легко,
что мне плевать на даты.

…мне приснилось снова:
свист приёмника,
еле различимые слова,
битая трофейная майолика,
склеенная жёлтым «пва»,
сломанный скелет пожарной лестницы,
очередь у винного ларька…

…будто бы до школы больше месяца,
и таскаем мы исподтишка
абрикосы из фанерных ящиков
на задворках базы овощной –

непотерянное настоящее
детской жизни, прожитой, смешной,
памятью очерченной, как ретушью,
где мечталось только о простом…

…вот приедет из больницы дедушка,
и починит куклу, и потом
купит мне воздушное пирожное,
словно сотворяя волшебство…
…и отец вернётся к маме, может быть,
и она не выгонит его.

снесён бордюр, с асфальта сняли скальп.
стучит отбойник, строят эстакаду.
за год-другой тут будет всё, как надо:
сквозной проезд, опоры вертикаль.

проходит в яркой курточке айше
туда-сюда среди бетонных блоков.
айше по русски понимает плохо
и строит ярославское шоссе.

она проложит эту магистраль
(россия вечно держится на бабах).
и вдаль поедут в новеньких саабах
хирад, галиб, рабах, инал, амаль.

В потоке нужно двигаться как все.
Вот полоса твоя. А вот чужая.
Вот мёртвый пёс на левой полосе.
Его, кто может, даже объезжает.

Обочина. Посадские леса,
и треск цикад, и жар от сонных сосен…
И этот пёс.
Глядит в мои глаза.
И фуры мчатся,
и гудит М-8.

И снова — щёлк дорожного ремня.
И в небе вьётся стайка белых змеек.
И та собака, что внутри меня,
всё понимает, не скулит.
Не смеет.

Звуки ночные в панельных домах
слышишь – до вздоха.
То ли соседка там бродит впотьмах,
то ли эпоха.

Голос за стенкой расплывчат и тих,
фразы всё те же…
«Нет, – говорит, – я устала, прости,
ноги не держат».

Ноги не держат, и руки дрожат,
стянуты жилы…
«Нет, – говорит, – я не буду рожать».
Значит, решила.

Голос ли, голубь ли, крыльями взмах,
из-за стены мне …
Звуки ночные в панельных домах,
звуки ночные.

«Когда одна — не страшно. Легко, когда одна….»
Слепая баба Маша шагнула из окна.

И медленно летело поверх кленовых крон
её слепое тело над маленьким двором.

Летело над подъездом, над вывеской «Продмаг»,
и было интересно понять — как это так,

что означает этот неведомый полёт?
…удушливое лето, восьмидесятый год,

и запах жжёной каши, и детская вина,
и в небе — баба Маша, летит, совсем одна.

Мне Борька вынесет
велосипед,
а я ему – горсть конфет.
У Борьки – бабка
и старый дед,
а мамы, наверно, нет.

Вот мой балкон, вот его балкон.
Мне есть с кого брать пример:
и я пропеваю слова, как он,
и смачно картавлю «р»,

и слушаю россказни про царей,
что жили давным-давно,
а Борька ждёт меня
у дверей
и палкой стучит в окно,

и дома ещё мне влетит не раз,
за «р» и за маме лошн…
«Вас нит а хаваан
фар майн харц? …»* –
Да разве ж теперь поймёшь…

А Борькина бабка (она седа,
и в чёрных глазищах – лёд),
твердит, что уехал он
навсегда,
но бабка, конечно, врёт,

нет той земли, ни морей, ни гор,
оплавленных на жаре…
И Борька выйдет ко мне во двор.
Я жду его
во дворе.

*не было ли то радостью для моего сердца? ( идиш, искаж.)

Мои ли рука, колено,
твои ли плечо, щека –
пучки световых волокон
причудливо заплелись,
образовали остов, каркас, и пока, пока
он еле висит над смыслом –
он обретает смысл,

непрочный, недолговечный.
Пока он ещё живёт.
Окно набирает воздух
и совершает вдох,
и небо так беззащитно,
как шея или живот,
пока ещё Бог – не слово,
и слово – ещё не Бог.

…прожить с тобой всю жизнь,
и под конец —
возненавидеть,
так, как ненавидят
убогую, больную часть себя,
багровую культю, бугор на коже,
привычное, случайное уродство…
Но перед тем — прожить с тобой всю жизнь:

варить обед, обыденную ругань
не замечать, на кухне мыть полы,
в аптеку бегать, вызывать врача,
сидеть с тобой в облезлом коридоре
и отвечать, угадывая фразу,
а после — ничего не отвечать.

Вести тебя домой, кормить, лечить,
орать в ответ, твердить: невыносимо,
и, силы отторжения стыдясь,
мучительно пытаться что-то вспомнить…

Но два инсульта сделают своё,
сотрут прицельно — самое начало,
все запахи, все имена, все лица —
о чём бы пожалеть или заплакать.
И не заплакать.
И не пожалеть.

ни тебя, ни меня, только тени, и ветер, и тени,
только соль на камнях – проступила и сразу пропала,
и качаются тонкие стебли подводных растений,
бестелесные духи медуз и погибших рапанов,

только крик над водою, высок и всегда безответен,
на дрожащих холмах – черепков серебристые груды,
ни тебя, ни меня, только ветер и рваные сети,
и дитя у воды, что явилось само, ниоткуда.

это девочка – слышишь, она осторожно ступает
по песку и по водорослям, по кускам перламутра,
и сквозь водную толщу огромная рыба слепая
всё глядит на неё, и не видит, и плачет как будто.

а ночь наползает прессом,
но грянет в ночи свисток –
и утро, сорвавшись с рельсов,
врезается в твой висок.

и встанешь ты – не навстречу,
а будто бы вопреки:
сведённые спазмом плечи
и сжатые кулаки,

и всхлип на подходе где-то,
зажать его, прекратить,
на несколько сантиметров
свой камень перекатить,

продлить свою ноту соло,
и звуком её дышать,
отжать этот день от пола,
и завтра –
другой
отжать.

Пролистать наверх