Литературный портал Петербургские мосты

Дарья Федорова

Дата рождения:
Место проживания: Санкт-Петербург
Электронная почта: river.1985@mail.ru
Домашняя страница: 

Стихи

Лесник говорит мне: «Не оставайся здесь»,
Делая ударение, словно кнутом, на частице «не».
«Здесь у нас полукругом — всё известняк горный да топи, и от свежих извест-
ий здесь каждая ветка и каждый росток пьют не воду — гремучую смесь.

Как вывести мне тебя отсюда, как тебя извести, не изведя тебе душу?»
Эти слова, видно, слишком любящий на повтор поставил в моих ушах.
Здесь кто-то пасётся на травке, и кто-то спасётся, если будет послушным…
А может быть, наоборот. Здесь ветром — тот ещё тремор внутри… Колени дрожат.

И то ли сказка, то ль присказка, то ль просто сумбурный сон — не поймёшь.
«Не оставайся здесь» — в этом мире, в этой стране, в доме своём, в себе.
Этих коленей — стёртых, разбитых, нагих — непременная дрожь,
Рентгеном, самым невинным предателем, — о для тебя же нужных просьбе, мольбе.

…Банка со светлячком — рядом, рукой подать.
Или же — не подать: милостыню, отобранную свободу, жизнь.
Эхо почти позабытого леса. А зачем бы и помнить? Лето, улицы мегаполиса. Благодать.
И попробуй поди с прошлым, живущим под коркой, под кожей, ещё свяжись.

Лесник говорит мне: «Ты, девочка, сильно устала. И голова у тебя из ваты.
Может быть, чаю с мёдом, с ароматами, что ютятся в листве?
Да, вот что скажу тебе. В памяти своей девичьей не права ты.
Здесь светляков не водилось сроду. Здесь не нужен их свет.

И без них светло. А темно — так слишком темно для них.
Коли станет темно здесь — им такое — что стена железобетонная.
Да не хнычь ты. Знаю, сама ты немного лесная. Ведь на реку, что отраженье в реке, похож твой ник.

Девочка, ты скоро снова проснёшься и спать больше не будешь..
Будешь страдать бессонницей, будут раны, порой глубокие, но так лучше, поверь».
Лесник говорит мне. Я открываю глаза в череду непонятных буден.
Он открывает дверь.

Вот представь: у меня роза — почти гроза.
(Нет, ты ошибаешься, не в стакане.
Там же держат свои англичане и англикане…
Но сейчас мне не хочется больше тебе сказать.
Впрочем, может, и хочется: честно, не всем она — роза
И к тому же — не каждому и гроза.)
Если ветер мчится, дома забыв тормоза,
То и он эту розу не разрежет на скучные папиросы.
Это даже не оттого, что она крепка.
У неё, напротив, такое тело,
Что по сути своей ломаться не умеет и не умело,
Потому как в отлучке было пока
N секунд ли, месяцев, лет…
Сколько будет ещё там — и есть ли оно — не знает.
Вот бы — как Магомет к горе, но до срока невыездная…
Очень весело, полагаю, иметь ей такой скелет.
…»Показать — не могу», — мирно семечки шелуша,
Так по ходу дела коротко отвечаю.
А вообще-то… Давай-ка мы лучше чаю.
И смотри на меня: эта роза — моя душа.

Доктор, слушайте очень внимательно: это не лёгкие, а тяжёлые
Мысли и чувства. Сколько раз вы к ним этой присоской-губами,
Столько раз они в жизни моей погибали,
Да каждый раз — словно Феникс. И было им, видно, до фени,
Что таким вот жизни стажёром мне
Не особо хотелось быть. И не хочется. И не кончится
Этот круговорот — никогда. И у вас, и у ней, и у них…
Доктор, знаете, я часто дышу через рот…
Нет, не насморк. Просто воздуха не хватает.
Просто вдох бы мне — от самой стены Китая,
Чтобы лёгкостью мира безумного я пропиталась, словно сметаной — торт.
Что, думаете, будет наоборот? Что лёгкости так не набрать?
Да ежели тяжелее — некуда, то что же тогда остаётся, подумайте сами?
Доктор, мне больно от этих касаний
Где-то внутри… Нет, глубже. Там никому не достать.
Как хорошо, если есть птица Феникс. Как страшно, что нет листа
Чистого. Только с диагнозом. Только с анамнезом.
Только я — с глупой надеждой мной придуманный текст сверстать…

Я играла с детьми Индиго в салки и в прятки,
Небо было немного диким, небо было опрятным,
Словно комната у отличника-неформала…
Небо слишком меня понимало. Но слишком его было мало.

Это где-то в краях, где живут чистокровные динго.
Я играла в прятки, я училась быть невидимкой,
А быть может, учила ту, что внутри, чтобы хоть она ею стала,
Чтобы боль у неё перестала, чтобы счастьем — не вздохом — устала она
от того, что достало…

Чтоб не-взрослой растая…
В небе, кем-то заброшенном (в угол ли, в окна?), — крик будущей стаи.

И звонит телефон, и мелодия в нём — «Flowers of The Sea»,
И звонит так, будто кто-то слёзно об этом просил,
Я ж всю ночь не спала, пожалей мой последний остаток сил…
Только вот — не подействует. Не уймётся жизни моей кассир.
Ну и хрен с ним… Телефон замолкает на ноте «си».

Он ведь правильным был, он ни разу, быть может, пока ещё не был пьян,
Не курил и не курит, не курит даже кальян,
Называл/называет себя цитаделью, не чая в этом вранья,
Он в горах проживает, почти что на небе… Найди хоть один изъян.
Я нашла. Ведь изъяном тем стала я.

Он прилично одет, у его костюма — прекрасный пошив,
Он работал детским врачом, он видел, как рождаются малыши,
Он, пожалуй, привык постоянно куда-то спешить…
А ты помнишь ещё, как со мною хлеб лебедю ты крошил?
Ты теперь фармацевт. Может, сможешь создать анаболики для души?

Друг мой маленький, слушай: мы ночью с тобою гостили
Уж не знаю, во сне ли, но точно — в старинной Бастилии,
И не менее, чем старинной, — сырой и довольно прохладной…
Мы гостили, и нас угостили — ударами ли, шоколадом…

Угостили ударом — за жёсткое, за жестокое сердце,
Шоколад нам достался за твёрдость характера, духа.
Чтобы в зеркало нам интереснее было смотреться,
Подарили рану-очелье от уха до уха…

Эхо ухнуло в небе фальшиво. Хромающим шагом
Время ищет дорогу свою. Сон и явь — вместо крови — по венам.
Шоколад на губах: мы ведь только что чай с тобой пили. Душа — как
Шар земной, рассечённый экватором… Невозможно. Необыкновенно.

Там нет тебя сейчас — и это круто.
И пусть горят оранжевые фрукты
Пожаром.
Нас пока ведь не прижало…
Идёт себе, качается бычок.
А ну и что? И даже — ну и чё?
Мы знаем точно, что зачёт
Нам всё равно когда-нибудь поставят.
Поставят — там. А может, неуд. Ставни
Скрипят. Язык немеет и рука
На самых лютых зимних сквозняках.
И всё же — не прижало нас пока…
И пусть себе язык с рукой немеют.
Мы знаем: сердце не окаменеет,
Наверное. И эхом нам: «ГорЕ имеим…»*

* «Горе имеим сердцА» — евхаристический возглас

Мост через реку от пятницы до субботы…
В кружке – глоток последний или бренчащая медь…
Выпитая заря, сонных небес позолота…
Мысли в ладонь зажаты, чтобы одно суметь.

Ночью упругой открыто, жалобное, наружу –
Сердцепастельному гостю — ветру с немых берегов…
Ветер надует в парус с детства больную душу –
Ту, что под ноги к людям тенью ложилась легко.

Ветер ехидной обнимет согнутые колени –
Жёсткий и леденящий, северный, грозовой…
Парус мой рвётся, но верно знает душа, где из плена
Просится ввысь любовь, взятая под конвой.

У неё макияж — как магнит у Земли: перманентный…
У неё — пара шрамов сквозь тонкие шрамы белья,
У неё каждый день — из разбросанных дел и моментов,
А рубашка — последний писк моды: смирительная.

Это, может, не кто-то конкретно, а каждая/каждый
Пятый, третий, четвёртый, десятый, девятый, второй.
И период такой наступает, увы, лишь однажды…
Если он наступает. Кому-то. На волю. Порой.

И на волю так хочется, на заоконную волю…
Писк последний отставить на целую вечность назад.
В жёлтом доме сейчас мумми-тролли, быть может, их троллят…
Или нас вместе с ними. Чтоб время к окну нам срезать.

..Вот он сидит, как Задумавшийся искандеровский кролик:
то ли абсанс у него, то ли чё…
Хочется острого: вмиг позабыть все пароли
и научиться всё открывать обычным ключом.

Вот он сидит без движения, с сознаньем в обнимку,
вот наступает несбыточная заря…
И солнце кажется равно огромным и мнимым,
если не станет сейчас, как любви небольшой заряд.

Пролистать наверх