Литературный портал Петербургские мосты

Евгений Антипов

Евгений Антипов

Дата рождения:
Место проживания: Санкт-Петербург
Электронная почта: anti-pov@yandex.ru
Домашняя страница: http://www.piiter.ru/authors.php?aid=166

участник лито с января 2010 года
куратор литературного клуба «XL»

Стихи

Может, иней, может, пепел;
мамки нету у ребят;
только звезды в нищем небе
будто тютельки горят.

Пес-бродяжка рану лижет.
Самый пьяный из мужчин
без портков лежит, бесстыжий.
Но «дубинушку» мычит.

Он попорчен чьей-то злостью
и неправедным судом.
Вот и ходит, словно в гости,
из Гоморры да в Содом, –

как слепец по бездорожью.
Сколько их по всей Руси.
Помоги им, Святый Боже,
помоги им и спаси.

Нынче Стенька царь над всеми –
видно разум затерял.
Дай гостинца странной Ксении –
я поплачу за тебя.

У Марфуши жизнь не лучше,
все ругается, кричит.
Шьют сорочки для Марфуши,
не иначе, – из парчи.

…Кто-то бредит от отравы,
те от роскоши в бреду.
Чем помочь им, Боже Правый,
кто излечит их недуг.

Если надо, коль поможет,
сердце принесу в горсти.
Ты прости им, Святый Боже,
их безумие прости.

Очень кстати (ибо зол зал –
объявили, что отмен две),
гармонист, не молодой сам,
театрально распахнул дверь.

Улыбался, только был бел.
Да гармошку на груди рвал.
И что сбудутся мечты пел.
Врал, конечно же, но как врал!

Рисовал, что станет жизнь – ах! –
лишь бы разум, да хотя б ум,
лишь, Россия, покажи взмах!
Да хотя бы свой простой бунт.

Эй, огромная страна, встань.
Эх, «Священную войну» спой.
Как когда-то пред Ордой, встарь,
на смертельный поднимись бой.

Прояснялись у девиц рты,
люди хмыкали. А он, вслух:
если встанем – все трава- трын,
если вместе – то и Свят Дух.

Сколько ж, милые, все дань, дань?
Встань, огромная страна, эй!
И ответила страна: да,
хорошо сказал, садись, пей.

Но с глазами, как в суде зек,
словно вкопанный, умолк. Он
взглядом медленным обвел всех,
ткнул окурок и ушел вон.

Да, как звуки флейты, прост и премудр,
и, как флейта, я премудр и прост:
предложи мне сталь прямую – приму,
подниму и за Гертруду свой тост.

Раз предписано – пусть так, остаюсь
там, вне тысяч. Истерично с листа
не делил на цифру свой абсолют.
Видишь, и не прикоснулся, не стал.

Сорок тысяч прикасались: сестра…
Где нам встретиться с тобою без них?
(Я же дал тебе и парус, и снасть,
даже звезды, хоть и не объяснил).

Значит, встретимся в долине теней:
ты меня узнаешь из- далека
и смутишься. Может быть. Я тебе
все же принцем довожусь, как-никак.

Над флагом, над прахом, над плахой клянусь
– один, и не более, в поле –
тебе мои мысли (и минус, и плюс),
мой демократический полис.

Мой полис стремительно и, как на грех,
взрастит мне стерильную смену.
Рви лавр, вари, героический грек.
Твой статус настал, современник.

С венком хромосомным от мулов и муз,
ты выдержишь, выживешь, сможешь –
суммарным лицом ты и гомункулус,
и генералиссимус тоже.

Ты принципиально все вехи мои
своею рукой переставишь!
Предельно не авторитарен, но и
– по определенью – бездарен.

И нотариально, по пунктам, следят
бесстрастны, как боги Олимпа:
мой полис, мой плебс – мой бесспорный судья! –
и мразь коренного калибра.

Светись, современник, всегда и везде.
Мой о.Саламин огибая,
ты прав, слаломист, что без лишних гвоздей
сдаешься, но не погибаешь.

Народом моим исторический путь
– мой путь! – методично отсчитан.
Мой полис, мой полюс, мой импульс и пульс,
немая моя, но Отчизна.

Мы держим рубежи – пока –
и в духе Первомая
мы наше знамя, как бокал
шипящий поднимаем

под многогранное «ура».
Беспечные, как люди,
мы – здесь. И есть у нас кураж,
и, несомненно, будет.

Читатель наш поверит нам:
мы все могли, как маги.
Мы жили в наши времена
над миром фирм и мафий.

Эй, теоретик-краснобай,
о, методист искусства,
бери нас оптом, разбирай
и письменно, и устно –

гадай, иль негодуй. Потом
потомок сам проверит,
как бился пламенный мотор
и трепетал пропеллер!

Как ликовали! Заодно
как безутешно гибли!
Как неизменно за столом
скандировали гимны!

Как яд от яростных коллег
ничуть не замечая,
развенчивали королев
бессчетными ночами.

…Мы держим рубежи зимы,
и никого – за нами.
Возможно, никого. Но мы
развертываем знамя.

Да будет солнце трижды
таким, как все хотят!
А мы стоим и дышим
в предчувствии дождя:

пусть все к чертям потонет
под ревом дружных струй!
И мы, подняв ладони,
дождю, как божеству,

твердим свою тираду,
мол, струны струй настрой,
приди, мол, и порадуй
парадом свежих строф,

простым телячьим приступом,
изысканным литьем!..
Мы спрашиваем пристально:
когда же дождь придет?

Пройдет, и мы – пираты,
как в юные года!
Когда нас дождь порадует?
Действительно, когда?

Мы ждем смиренно. Ежели б
в лиловых небесах
электро-громовержец
йероглиф написал,

чтоб дождь над Петроградом
пошел – и город смыт!
…Когда нас дождь порадует –
порадуемся мы.

Не сдувал пыльцу с травинки,
шибко не бранился, а
заполнял свои страницы
и на штык нанизывал.

Обнимали девы-музы
крыльями атласными,
но не клялся жизнью, мудрый,
и не поклонялся им.

Чтоб всецело под секиру
за стихи с балладами…
Не любил сию стихию.
Не любил, как надо –

«страстно», выражаясь точно.
А вне «страстной» зоны
кто ж писал все это ночью,
стало быть, бессонной.

Не любил? Да неужели.
Знаю, замирал и
падал замертво в сраженьи
славным самураем!

Самураем, да не зверем,
голым, оголтелым.
Не любил я эту сферу.
Правда. Что поделать.

Не затасканным стаканом,
нет, безалкогольно
эту душу развлекал. Но
развлекал и только.

Я страницами шуршал
и на штык рядами –
пусть потешится душа.
Лишь бы не рыдала.

Все в моей отчизне просто,
где встают в единый ряд
и кумач, и пурпур розы.
И заря, заря, заря.

Где еще прекрасны грезы,
где гудит набат любви.
(О, любовь! Бутончик розы
и к нему бокал «Аи»).

Подлость, подвиг, все вслепую.
…За тебя, Россия, тост.
Где ж еще бессильны пули
перед венчиком из роз?

И в стране моей, где слезы,
будто звезды, солоны,
все не увядают розы,
все витают соловьи.

И в финале нет вопросов.
Ведь всегда в моей стране
хороши и свежи розы –
предназначенные мне.

Без доказательств и причин,
беззвучный, как перо,
за гранью точных величин,
на рубеже миров

летит Голландец. Он фантом.
И все-таки – летит!
Непостижимый как никто
и как никто один.

Неутомим и невредим,
изгой или бунтарь,
откуда и куда летит?
Откуда. И куда.

Прямолинейный, как беда,
и ветры нипочем.
Ничем твой вечный капитан
уже не омрачен:

когда забрезжит материк
и не охватит взгляд, –
то матерись, не матерись,
но это не земля.

В краях иных идей, веществ,
средь эфемерных скал
что ищешь ты? Что вообще
в таких краях искать?

На выбор: слава, суицид,
любовь и просто жизнь –
но суетись, не суетись,
а это миражи.

В твоем загадочном НИГДЕ
реален лишь полет.
…Лети, Голландец, как летел.
И каждому свое.

Я помню их столько –
ну, в общем, не мало.
Бесспорно, достойных
моих мемуаров.
Ведь рифмы их бьются,
как крылья Пегаса,
от первых поллюций
до фазы маразма.
Тот в галстуке, с пузом,
а тот безбилетник –
идеям искусства
служа беззаветно,
в дискуссиях глохли,
поскольку орали.
Вели себя плохо.
Порой аморально.
Бизоны! и пили,
цитируя Блока,
беззлобное пиво
с бензольною водкой.
Порою по-свински
совсем поступали.
Се азбука истин.
Ее постулаты.
Теряли и женщин,
как в холод перчатки,
чтоб горечью, желчью,
глаголом печатным…
И как виртуозно
притом говорили,
что были бы слезы,
конечно, пролил бы.
Я помню их разных –
наивных и грозных,
шатавшихся праздно,
смотрящих на звезды.
Отпетые дурни,
а в чем-то красавцы.
Вот в литературе
их след не остался.

Пролистать наверх