Литературный портал Петербургские мосты

Галина Илюхина

Галина Илюхина

Дата рождения:
Место проживания: Петербург
Электронная почта: pentakli@yandex.ru
Домашняя страница: http://www.piiter.ru/authors.php?aid=127

член редколлегии лито «Пиитер»
член Союза Писателей Санкт-Петербурга

Стихи

Какая нынче снежная зима,
какие нереальные морозы.
Таится ощущением угрозы
сползающая с крыши бахрома.
Она уже висит над головой,
покуда ты, ещё вполне счастливый,
насвистывая лёгкие мотивы,
спешишь домой:
там женщина, уют, горячий суп,
гирлянды свет в ненастоящей хвое –
всё то, что называется покоем
в твоём домашнем сказочном лесу.
Тебе этаж четвертый нипочём,
пролёт, ещё пролет –скорей, скорее!
Ты торопливо тычешь в дверь ключом,
а там, за нею
клубится снег в проёме синевы,
и ужас нарастающего свиста,
а ты с неразуменьем оптимиста
шагаешь в…

Не спи, не спи, художник бедный, вставай и выходи в пургу!
Туда, где скачет всадник медный по шею в пляшущем снегу.
И – ни души. За снежной тучей пропал Мариинский дворец.
Мы каждый сам себе творец и сам себе несчастный случай.

Мы выйдем с Синего моста на занесённый Вознесенский.
И пусть трещит мороз крещенский – вокруг такая красота!
Художник, веселее пой, пока лицо заносит снегом,
Пока зима снимает слепок, а ты хорошенький такой.

Мы все проступим по весне сквозь почерневшие сугробы,
Нас дворники в несвежих робах на мартовский уложат снег.
И глядя в прорезь высоты из петербургского ущелья,
Мы сыщем повод для веселья, ощеривая злые рты.

Ты слово держишь за щекой, но
оно пока что не знакомо,
лишь вкуса лёгкая оскома
и запах — мята и сандал.

Внутри так пусто и щекотно,
как будто список дел потерян,
а ты, как сонная тетеря,
проспал и всюду опоздал,

и — сумасшедшая свобода:
иди-бреди на все четыре –
неутомимому транжире
не промотаться нипочём,

опять весна, опять суббота,
торговка спит у магазина,
и мокрых ландышей корзина
блестит под солнечным лучом.

— Простите меня, поймите, я больше так не могу,
у меня тоже гордость, а он меня доконал,
растоптал, понимаете, измучил, согнул в дугу,
он врал мне, слышите, он мне все время врал…
Хоть головой в канал.
Ненавижу его, пусть валит, машину-то я продам,
я всё для него, а он мне… мерзавец, подонок, гад,
я им устрою сладкую жизнь, замучаются по судам…
эта сучка ещё попляшет, тварь, думает – он богат…
(далее – мат)

Путается. Боится, что я перебью, спешит.
Плотину прорвало, вышибло, понесло.
Весь рассказ огнедышит, и гневом таким прошит,
аж волосы дыбом.
– Я понимаю. Постарайтесь без этих слов.
(недетское ремесло)

Выдохлась. Порывисто накрывает ладонь мою.
Красные веки, вымороченные глаза.
И я вижу – она готова полечь в бою
за то, чтобы этот «гад» с нее не слезал,
чтобы всё вернуть – клубочки носков, хрипловатый стон,
пепел на подлокотнике, разбросанное бельё…
Чтобы – раз! – и баста, кончился страшный сон,
и поросло быльём.

Дьявол. Хреновые карты. Как ей преподнести?
Молчу. Какие слова подобрать, не сшибить с ума?
Отпусти его, милая, дурочка, отпусти.
Уцелей сама.

Не выходи на свежий голос
дождя, что с ночи моросит –
тебя укусит гладиолус
и смертной грустью заразит.
Вот так и стой, пока под веки
течет вельветовая тьма.
И ничего – ни зги, ни вехи,
лишь одиночество ума.
Лишь бормотанье, вздохи, всхлипы –
сырого сада колдовство.
Твой лоб невидимые липы
облепят мокрою листвой.
И ты, разинув третье око,
заглянешь в собственную тьму:
там тоже дождь, и одиноко
фонарик, брошенный в осоку,
мерцает никому.

Елена Исаковна тихо колдует в углу:
на столике — свечка, стакан, через край перелитый.
Опухший Василий недобро косится: гляди ты,
опять переводит бухло на свою авдалу.

Елена Исаковна бдит напряженной спиной:
её неусыпное око мерцает в затылке,
и только Василий, взалкавши, полезет к бутылке,
она на пути его встанет той самой Стеной.

Василий набычится: снова ему не свезло.
Пройдясь матерком по жидам и языческой тёще,
Христа упомянет – и так, чтобы было почётче –
чтоб слышала, стерва, и знала, что это назло.

Он с кухни уйдёт, по инерции что-то бурча.
Живот волосатый покрестит, подавит зевоту.
Наутро им вместе в маршрутке трястись на работу…
И в красном вине, зашипев, угасает свеча.

________________________
*Проведение еврейского обряда «авдала» — разделение праздника и будней, совершаемое в конце праздника.

Наступила осень, небо запотело.
Все склубилось в стаи, что не улетело:

Листики, что пали в приступе падучей,
недоспавший дворник собирает в кучи.
Хмурые собаки по помойкам рыщут,
в коллективной форме добывая пищу.
С ворохом нетленок, сложеных за лето,
жмутся по тусовкам хитрые поэты.

Дворники сжигают жухлых листьев горки,
тянется по скверам дым прозрачно горький.
Вороша ногами прелых листьев кучи,
держат живодеры наготове крючья:
санитарный доктор надавал заданий
всех собак избавить оптом от страданий.

Только на поэтов нету разнарядки –
чтоб свалили в кучку пухлые тетрадки,
чтоб костер до неба, а самих – к отстрелу:
всё отправить фтопку, что не улетело.
То-то будет радость, то-то станет чище…

Не боись, поэты. Вас никто не ищет.

Вдруг выплывает откуда-то: шам-ба-ла…
Имя бормочется чье-то: Альбарра Дак…
Сны захламляют вселенский сквозной чердак –
что это было, зачем я и чем была

в переплетениях жестких тугих корней –
там, в глубине, в паутине чужих миров,
где островок окружает широкий ров
с темной водой, и ракиты шуршат над ней.

Там, где стоит на мосту человек с горбом,
кажется с виду спокоен и отрешен,
лишь когда ветром колышется капюшон,
светятся лезвия глаз на лице рябом.

Каменный ворон сидит на его руке.
Вот он его осторожно поднес ко рту –
поит слюною, и ногтем ведет черту,
след процарапав на каменном кадыке.

Ветер очнулся, вскипел в седине дерев.
шаммм… – зашипела листва в молоке луны.
балла… – забулькал, поплыл горловой напев.
альбарра! – крылья раскинули колдуны.

Влево качнулась, прощально блеснув, река,
острова гаснет зрачок, различим едва…
Кружат, как перья, выпавшие слова
из колдовского мертвого языка.

Блестит эмалевое небо
над выгоревшей головой.
О, юг — извечное плацебо
для юной жизни грозовой.

Душа обязана трудиться?
Какие, право, пустяки.
И к югу тянутся, как птицы,
двадцатилетних косяки.

Летят, летят великороссы
за небом чистым и чужим,
и упадают на утесы,
аки факиры на ножи.

Младая ева на адаме
парит над яблоком земли…

Милее родина с годами,
которые давно прошли,

и с каждым годом все не жальче,
что в нашем небе облака,
и солнце щурится, как мальчик
из бабушкиного платка.

Мы – невидимки. Вот и хорошо.
Забытые у Бога под полою,
растим на окнах пыльные алоэ,
читаем «Новый мир», «Звезду» и «ШО».

И пусть его. Нам нечего терять.
Пока воронкой кружит…. как там?.. кризис,
мы дергаем невидимую привязь
и пишем наблюдения в тетрадь.

Вся жизнь – запас. И нас не призовут
начальники страны к перу и шпаге.
А ворохи исписанной бумаги –
проверено – горят за пять минут.

Гори оно. И синий – тоже свет.
Невидимую руку дай мне, брат мой:
нам все равно дороги нет обратной,
поскольку никакой дороги нет.

Нам – только вверх. К веселой вышине,
где невидимки, собираясь в стаи,
не смотрят вниз и никогда не знают,
зацвел ли их столетник на окне.

Пролистать наверх