Литературный портал Петербургские мосты

Наталья Полякова

Дата рождения:
Место проживания: г. Москва
Электронная почта: 
Домашняя страница: http://polya-na.livejournal.com

Стихи

Я изначальность, я земная твердь,
слежавшаяся комьями земля.
Собаке – лаять. Ворону – лететь.
Но никому не миновать меня.

Вчерашний снег – отвалы и разломы
оставили на теле рваный след.
Я выходила из глубокой комы,
как спелеологи – на свет.

Дорога то прямо, то вбок
в вечернем тумане.
Деревни дрейфующий бот
завален снегами.

Он вышел в кромешную тишь –
ходок, землемер.
А ветер, как вороны с крыш,
сорвется и — вверх.

Деревня уже в стороне
под снегом большим,
но Замок по-прежнему не
достижим.

Его очертанья в тумане –
обратный магнит.
Земля землемера обманет
и путь удлинит.

Устал и вернулся к домам –
на ощупь и свет,
В грошовом, гостиничном, там –
еда и ночлег.

И женщина. В пьяном чаду,
глухими ночами,
женой отдавалась ему:
без сна и печали.

А он, засыпая, глядел
в гнилой потолок,
а видел – снега, и метель,
и тайный чертог.

Просыпалась густая соль земли
на ближний лес, картофельное поле.
И зубья крыш под снегом залегли
без лишних слов, истерики и боли.

Молочный день и черная река –
пространство для фантазии и цвета.
Плакучей ивы слабая рука –
колышется легко, как шарф поэта.

Заварен чай и начат разговор
о том, что повторялось многократно.
Соседский мальчик вывесил ковер,
почистил снегом и унес обратно.

К семи уже все тонет в темноте.
Но терпкий мир с застольем и юдолью
само опроверженье пустоте,
как сущный хлеб, как бородинский с солью.

На весельной лодке вдвоем
с женою боялся кататься.
В тягучий ночной водоем
посмотришь и не оторваться.

Берёг от дешевых затей
и новых, иных, превращений.
Как будто девичество в ней –
возвышенность отношений.

А берег крутой травянист,
а в лодках качаются пары.
В медалях слепой гармонист
за лето истер шаровары,

но не покидает причал
музыкой народ угощает.
И каждый, кто в лодку вступал,
все не торопился причалить.

Качнулось весло на весу,
и след потянулся продольный.
И он пожелал ее всю,
и в первый раз сделал ей больно.

Бывают сны похожие на сон,
когда окно закатное зашторишь —
ты в сумерки, как в ссылку осужден,
и день минувший, как стихи припомнишь.

Потом уснешь, беспомощен и наг.
Сон пожалеет – вынесет на сушу.
А я, надев чужой ночной колпак,
с копьем наперевес, внезапно трушу.

Не потому, что мельницы страшны,
не потому, что спины их крылаты.
А потому, что полночи – нежны.
И падают к ногам копье и латы.

Мы собирали клюкву слов
в глухих болотах.
Там воздух был упруг и нов,
и небо в звездах.

И где-то пели соловьи,
на ветвях вислых.
А ты мой рот легко ловил
от ягод кислый.

И было – все. Совиный крик,
тонул в болоте.
И рос невидимый тростник
из нашей плоти.

Но темных ягод вкус лесной –
в ночи искомый –
горит на нёбе заревой
сырой оскомой.

А жизнь моя – нелепица.
Не клеится, не лепится.
Грошовая безделица
в Твоих руках.

И там, где всем нам встретить
Я знаю, ждет не лестница
крутая в небо лестница,
а банька в пауках.

Так пусть пустая мельница
Для Дон Кихота вертится.
И все еще измениться
на риск и страх.

В той темноте, где ты меня оставил
без права на амнистию, без правил,
жуком сухим в коробке из стекла,
я в ней – спала.

Я в ней спала и видела сады.
Не яблоки, но алые плоды
на ветках новым знаньем разрастались,
взрывая завязь

Взрывая завязь времени, мы жили
не в том саду, но в тополиной пыли,
в отцветшем, душном, городском чаду,
где я иду.

Где я иду, а ты уже летишь –
горячий воздух с раскаленных крыш –
проносишься не мною незамечен.
И день засвечен.

И день засвечен, пленку отмотав, ты
вытащишь ее как космонавта
из капсулы, вернувшейся назад
сквозь мрак и чад.

Сквозь мрак и чад не виден млечный путь,
но если ручку двери повернуть,
сочится свет, а если дверью хлопнуть –
ночная копоть.

Ночная копоть, нам ее копать и
снимать ее, как траурное платье,
и дальше жить в невинной наготе,
как ты хотел.

Как будто ничего не решено,
клюй времени проросшее зерно.

Корми птенца, учи его ловить
момента ускользающую нить

и новым слухом шум косноязычий,
переводить с житейского на птичий.

Пока он небо пробует крылом
и с опытом падений не знаком,

крести украдкой и гляди в затылок.
И твой вчерашний выкормыш-подкрылок

на воздух ляжет — встанет на крыло.
Жалей тогда, что все произошло.

Город тоже, напившись, заметно теряет лицо.
Вот увидишь — сентябрь — подступают сплошные дожди.
Там, на лестнице стершейся, что за трамвайным кольцом,
обернись, оглядись, осторожно меня подожди.

Будут хлебными крошками нам оскудевшие дни.
Будет время для спиц и мешка разноцветных клубков.
А потянешь за нитку — часы Сальвадора Дали
выпадают из нами забытых, несбывшихся, снов.

Это значит: латать временную дыру выходных,
принимать внутривенно вливания новой тоски.
На путях силуэт — это осень, рисуя двоих,
выбрав жесткую кисть, положила густые мазки.

Пролистать наверх