Литературный портал Петербургские мосты

Сергей Ляшко

Сергей Ляшко

Дата рождения: 1970
Место проживания: г. Санкт-Петербург
Электронная почта: serg_lpashko@mail.ru
Домашняя страница: http://www.piiter.ru/authors.php?aid=8

один из создателей лито «Пиитер»

«Неосторожные слова,
Неосторожные касанья…
Такая легкая печаль!
Такие легкие признанья!

Как горек сладкий поцелуй!
Как нежно имя на конверте!
Неосторожная любовь
И настороженное сердце.»

Стихи

— «Что в имени тебе моем?»
А.Пушкин

I
Завесой хрупкой, как стеклом,
За именем другим укрылся.
Два имени в тебе стеклось.
То, что пришло как ремесло,
Тебя иначе нарекло, —
Тому никто не удивился.

Но сам ты, сам, чей острый слух
Способен был подслушать душу,
Малейший трепет в жар и стужу, —
Ты сам дивишься – как не дружат
Два имени, как прет наружу
Желанье Первого из двух.

Оно гудит в печной трубе
И рвется с дымом прочь на волю.
Ты удивлен и не доволен.
Давишнею привычкой болен —
Вширь литься эхом с колоколен,
Аукать им судьбу себе.

Так бич привычки в нас чреват
Оскоминой для чувств. Рассудку
Твой псевдоним подсунул утку.
И не унять ни на минутку
Печаль в глазах, что не на шутку
Растет и кличет бить в набат.

II
Но и Второе имя – шар,
Лавиной снявшийся с откоса.
В ответах жизненным вопросам
Ты им – Вторым – окреп. Как осы,
Загадки жалили. Но после,
Ты в нем прозрел свой Божий дар.

И с ним – Вторым – твой первоцвет
Набрал талантов мощь и силу.
(Талант без знания – могила)
Душа открытий им просила.
Ты именем Вторым дал крылья
Значеньям времени, на свет

Пустил чарующие краски,
В оттенках чувств и слов собрав
Людских страстей искуссный сплав.
Ты именем Вторым из трав
Пророс, и, мощным древом став,
Не для забавы носишь маску.

III
Два имени, две чаши слов
На ветви тугоплавкой стали –
Как два лица одной медали.
Ты в них познал свои печали,
Расширил горизонты, дали –
До неизведанных углов.

Но вряд ли спутаешься в них.
Любым тебя окликнут – тут же
Ты обернешься: жар и стужа.
Два имени в тебе не дружат.
А в час раздоров оба вчуже.
И ты – заложник их двоих.

Снег с дождем, просто снег с дождем.
Первый липнет, второй смывает.
На ресницы ложится стая,
И не видно чего мы ждем.

Обтекает, течет за ворот.
Ты молчишь — говорить невмочь.
Дождь со снегом вступили в город.
Мокро-белый ноябрь. Ночь.

Мы замешаны в их законы:
Так текучи и так нежны,
Так ожиданно незнакомы,
В одну смуту погружены.

Дверь на стареньких петлях скрипнет.
Мы очнемся и в ночь уйдем.
И промокнем с тобой до нитки,
Потому что мы — снег с дождем.

……………. С. Васильеву Точно давний настой из целебных чарующих трав
Ты напитан немолчно гудящею дивною речью.
Может быть, от кофейных прелюдий на пару с молчаньем устав,
Ты длиннотам доверил тягучее время увлечь, и
Отдав обертонам каприз неуемной души,
Взял за правило — быть на слуху переливчатым звуком.
Или жажда открытий тобой распознала науку
Говорить в самой сути о всем, что попало под руку,
Что смогло лишь тобою для таинства жизни ожить.
Чудо редкостный дар — наполняться дыханием дня,
Исполняясь под вечер запечной кантатою вьюги,
И всю ночь до утра раздувать жар и силу огня
Искрометностью шуток и сдержанной горечью фуги

Дождь принялся просеивать опять
На жесть оконную запас небесной влаги.
В ночь на четверг в июне можно спать,
Средой забывшись, пятниц новых ждать
И быть неровным почерком в бумаге.

Быть пятнышком фонарного столба,
Мерцающим в ладони краткой ночи.
И видеть сны, что ты один из прочих,
Кому июньской ночью дождь пророчит
Не отводить своей руки со лба.

Не отводить ни пряди долгих дум,
Ни капель цок по петербургской жести.
Тому уж триста лет на этом месте
Дожди сквозь сито дремы льются лестью,
Просеивая рифмы наобум.

И трижды триста юношей и дев
В промокших улицах вновь узнают свой город.
Он льется белой ночью им за ворот
Патетикой небесного Босфора,
Внося с собой классический напев.

Мне следует забыться и уснуть.
Рассвет смелее взялся за огранку
Еще дремотных листьев, спозаранку
Озябших и продрогших. Скоро в путь.
В молчании лиловых сгустков тьмы,
Проросшим в нас ученьем гордых сфинксов,
Как контрфорсы игреков и иксов,
К воде бредут Орфеи и Нарциcсы.
Склоняются. Актрисы из кулисы
Им что-то шепчут про моток тесьмы.
Нить Ариадны — из небытия
В грядущее — прядет свое безмолвно.
Прогорклый ветер поднимает волны,
Соль прежних дней подняв из забытья.
Срываясь в тонкий плач, скрипит флагшток.
На реях чайки цедят взглядом берег.
Он далеко. И я в него не верю,
Его земля уходит из-под ног.
Его росой так истово блестят
Багрянцы слив, налитые истомой
На деревах, попарно сбитых в ряд
Вдоль неприметных троп, ведущих к дому.
И дом весь спит, дыханьем мерным взят,
Со всех сторон объят кленовой купой.
И я в нем сплю, как двадцать лет назад,
И что-то про моря лепечут губы.

Издалека, с ахейский ратных дрязг,
Из недр адриатической пучины,
В рассветной охре кленов слышен лязг,
Бряцание троянской сбруи. Чинно
Гекуба смотрит на Приамов пир.
Но хмурится: ветрами день засеян.
И скоро, скоро грянет Одиссея,
И пошатнется на своих ступицах мир.

После, после… как схлынет налет,
я вернусь чистоганом, усядусь напротив.
И в глаза посмотрю, и отдамся заботе
твоих рук, твоих губ. И продлится полет.

И качнется кленовая пагода вправо,
заслонив собой Сириус грусти и слез.
Ты дождись меня, нежная, ясная пава,
ты дожди распусти по сережкам берез,

как тогда, в том апреле, ликующем звонко
птичьим гвалтом и визгом натянутых ввысь
горизонтов, — дождись. Я с улыбкой ребенка
обернусь нашим «после». — Родная, дождись…

Под ливнем синим,
Отвесным, местным,
Под ливнем сильным,
Глухим и пресным,

В струях колючих,
В струях пристрастных
Ресницы мокнут,
И жизнь прекрасна.

И речь опасна.
И только взглядом
Всего, что рядом,
Легко касаюсь
И растворяюсь

Под ливнем синим,
Отвесным, местным,
Под ливнем сильным,
Лишь мне известным.

И остаюсь
В этих струях грусти,
Как строки в письмах.
Да ну и пусть их.

Все было мною —
Стихийно, честно:
Струной, строкою,
Струёю пресной.

Мой ливень краткий,
Отвесный, синий,
Ты был прекрасен,
Ты был всесилен.

Умолкнут грозы,
Остынут лужи.
И жизнь покатится
Неуклюже

Вдоль сонных улиц,
Домов, прохожих,
На синий ливень
Так не похожих.

Уже полна луна. Заря, заря
в легчайшей кисее небесной дымки
спешит запечатлеть на фотоснимке
грядущую грозу календаря.

Длинноты дня в рассыпанных листах
беспечно внемлют нотам робких капель.
Еще чуть-чуть и май дождями запил
с блаженною улыбкой на устах.

В такие вечера дремотный сон,
крадучись на упругих длинных лапах,
с собой приносит дикой вишни запах
и вздохи ветра, сердцу в унисон

гудящие потусторонней тайной,
манящей только приоткрыть глаза
и различить порхающие за
портьерой времени мгновения печальной

и еле-еле ощутимой мглы,
вплывающей сквозь сон во все углы.

«… и уклониться не дано» О. Мандельштам

Три ангела на радужных шарах
Свистят в свои полночные свирели.
Синицами разбужены в апреле,
Тинь-тинь, — они несутся трелью.
И еле-еле в перезвон капели
Вплетается их трио при свечах.

В душистый мрак распахнуто окно.
Как девица, портьера от карниза
Взвивается под ветреным капризом.
И новый мир, взволнованный сюрпризом –
Тинь-тинь, — уже объял все сверху, снизу.
И уклониться звуков не дано.

А в желтых бликах легкой маяты
Мерцает звездный свод далекой лаской.
Тинь-тинь – в свирели дуют без опаски
Три ангела, три вестника развязки.
И ветки вербы, наклонившись к пасхе,
Внимают тихим радостям земным.

С твоим уходом изменился не пейзаж,
Но что-то точно выцвело в пространстве. —
Необратимость, сбившаяся в странность,
Оттачивает в нас свой карандаш.

И — то ли контуры разрыва впереди,
А может — невозможность продолженья?
Из пейзажа вычтено движенье,
Как в складках ниспадающих гардин.

Сквозь эти сети разве только мысль
Способна выбраться, преодолев свой опыт
Падения. Так смотрят звери ввысь,
Пока истошный вопль луны не допит.

Так, с опустевших рук спадает плен
Последних ласк, нелепых слов, волненья…
Из пейзажа вычтено движенье.
И стынет лунный свет в проеме стен.

Пролистать наверх