Литературный портал Петербургские мосты

Валерия Тёмкина

Дата рождения:
Место проживания: Санкт-Петербург
Электронная почта: valeri.bett@mail.ru
Домашняя страница: 

ассоциированный участник лито с апреля 2010 года, действительный участник с марта 2012 года

Стихи

Мы окуклились. Сквозь мелкую белую сетку мир заглядывает в дом,
кажет слегка свой кулак.
Работают в нашем коконе батареи, душ, проводка. Сердце с трудом
в «архипелаге good luck».
Среди городских квартир, лестниц, длинных ветвистых пролётов
одиночество гусенично и живо.
На балконе растянуты мокрые души – мы обжили бетонные соты.
И молча спокойно лежим.
Наше бренное, материальное вспомнило все эмбрионовы позы,
изначальную в голове пустоту.
Нам по очереди рвать оболочку, восстанавливать симку. Остров
покидать, лучшее оставляя тут

Дом – полная чаша. Чашка полная. Чашечка полупустая.
Обязательно будет хуже, чем во время моё настоящее.
На больших отцовских руках расцветет пёстрая стая
старческих пятен. Сердце тугое ещё и звенящее,
Медленно будет сдавать, из крепкой груди вырастая.

На колени уже не сажаешь, в руки не дашь ведёрка.
Нас мало так, мама. И мы не в тельняшки одеты.
Дедов не помню — меня за косичку не дёргали.
Никого не осталось на пятой и сотой воде,
Чтобы вместе варить эти горькие теплые корки

семейных легенд, ожидая глухое сиротство своё.
Жидким кормить, грелки менять, говорить о погоде.
Ладони пока глубоки. Кислым пахнет и йодом.
В чашку смотрю голубую и белую, время уходит
И какой-то неведомый Бог из неё торопливо пьёт.

Всё хорошо. Всё закинуто в чемоданы,
Самолётом отправлено, чтоб потерялось где-то.
Стала гулкой комната и неполной ванна,
Где ни цветов, ни зеркальных карпов в помине нету.

В лето короткое мне бы в Киев в район озерный,
где хозяйка посылает на «фих», но очень редко.
Здесь высота не чувствуется, глубина иллюзорна.
Там эскалаторам нет конца. И тоже синяя ветка.

Тоже глядишь на окраины, поражаешься как похоже,
На твой дом, где теперь ни одёжек, ни толстых книжек.
Где хозяйка посылает часто, и кто-то ворует ложки.
Без вещей всё проще, огня не страшно. Солнце лижет

Пол холодный, сорванные обои. Так было, когда въезжали.
Шкаф не прошёл границы. В плёнку завёрнут — его вернули.
В ящиках ничего, что могло быть немного жаль мне.
Я никуда не еду. Как, хозяйка, память моя и стулья?

……..«Мы еще можем натолкнуться на доброго человека. В любую
минуту..»
пьеса Б.Брехта «Добрый человек из Сычуани»



Чирикали на своём, ели рис из белых плошек.
Обещались что всё – до фамильного гроба.
Вечер на кухне, на конвертах иероглифы – и никаких ложек.
Точно никаких ложек.

Закрывают китайцы глаза длинные.
В Сычуань вчера пришла лавина.

Кормят горячим американские барышни жителей Чайны.
И все пьют чай, не вспоминая о церемонии чайной

Накрыло лавиной и деревянное, и железное, и живое.
И лежат теперь заснеженными…аккуратные и вежливые.
Остальные же уписывают ложками,
Всё, что было не положено — по законам рода.

Сохранят семейные предания
добрых людей,
стёрших табу на пару дней.
Говорящих по-английски,
сделавших далёкое близким.

Цвела жара. Господь в который раз входил в Ершелаим.
Я в жизнь. Рождения миракль был коротким…
Внутри страдающего маминого тела
угол опустел.
Остался невредим мой первый день
Его не истаскала память, потеряв.
Я — было существо,
кричащее от страха как Исав.
Лишённый блага и уже предвидевший конец.
Нас выписали в Пасху.
Обещали,
что счастье будет всем,
рождённым ночью в воскресенье.
В итоге церковь, мою не спасши душу,
От привычек сберегла нутро.
И приучила к свечкам в доме…
Я сохраняю между рёбер
горячий иорданский город.
И люблю тревогу
Ершелаимских глав.

Я стою у Фонтанки, бывшей Безымянным Ериком.
Я запомню тебя нагим, беззащитным и злым без меры.
Острота крыш железных мягче и не такая верная.
Это не плач Ярославны, это глаза слезятся,
Если подойти ближе к берегу.

Что тебе слово моё – черные знаки или вибрация горла.
Оно не прилипнет к незагорелой коже.
Так много «вместе прожито»…
Что в общем ничего – одни глаголы.

Отлетающие от тебя, как монеты от чижика.
И с тем же звуком уходящие под воду.

Попасть бы в сердце,
расколоть металл.
Упорядочить быт.
Отдать тебя как скульптуру в хорошую скупку.
Моё настоящее на 50 состоит из воды, и хрупко…
Как твоё тело, к которому доступ закрыт.

Я Библию открыла –
квартира оголила провода и голосит.
Ей страшно, как и мне,
На выгнутых коммуникациях повисли тени.
Сегодня день, и буду я молиться денно,
чтобы до «нощно» он дожил.
От строчек коротких в доме запахло
кровью, шерстью
и промыслом божьим.
Вот бы созрели в Гефсиманском саду яблоки Гесперид.
Мне Библии не закупорить, не залатать.
Книга смотрит мне в рот,
и прорастает сухая трава из пола.
На минуты я счастливый ноевый голубь,
первым увидевший землю.
А потом буду глупым соляным столбом.
лбом на Петербург или на Содом.
Пока книга не решит меня отпустить.

Тенор всё больше молчит. Тенор не поёт уже полгода.
Зимы не перенесёт и уронит. Зима покатится…
И его накроет
новым холодным днём.
Слова и знаки на нотных листах объявили войну.
Восстание чёрных на чёрных. Брата на брата.
Тенор музыку не перенесёт через парковую ограду
И уронит её в тишину,
растеряв листы….
Просыпались знаки на снег.
Летом будут растащены муравьями.

В лёгких вода. Всё длиннее многоточие после фраз.
В голове страшно чист пюпитр. Руки жарки.
Он останется на ночь в парке.
Он растянет голос на ветках последний раз.

В ее ауле давно не воруют невест.
Невесты приходят сами и ложатся в постель.
От сына — телевизор в самый последний приезд.
На фото – у него растёт борода и набухает апрель.
На крыльце у матери серый гнездится снег.


Сквозь пол костёла на той стороне планеты
Колют колени вершинами родные горы.
Поменяв на перегоне имя у Бога и длительность лета.
Сын завтра разобьёт себе голову о церковный притвор.

«Мама, суетится свет в моих волосах.
Я полый. И почти бесполый с недавних пор.
На плоскости материка сильней задувает страх,
Что похоронят, когда на вас
будет ночь глядеть в упор»

Мать говорит о Nike и выборах в муниципальный совет
C серым экраном, который всегда молчит.
Сын сидит на асфальте
и думает как соседка родит
кого-то на этот свет.

Засыпает мир одной половиной лица.
Человечий детёныш прижимается телом к щеке Земли,
Устав по всем адресам молить,
Чтобы смыл океан мягкий снег с её крыльца.

Язык засох и выгнулся листом. И тишина под языком.
Он, не успевший пустить корней, в слова не прорастет.
В углу большого рта столпятся звуки и слоги.
И долгим будет не диалог, но бег.
Чужая рука горячей, если задеть случайно. Сердечное вира-майна.
Душонке, заросшей душицей и этот выход –
снег, выпавший для тепла.

Вместо звука для крика — курлы-курлы.
Заливать будем молчание, мелкую кухню и красное горло.
Разговоры давно не щекочут листьями нёба,
обещая всходы не раньше мая.
Водостоки захлебнуться вскоре шумом уличным.
Я — водой из банки.

Пролистать наверх