Литературный портал Петербургские мосты

Андрей Сенов
Дорога бесится и скачет,
Виляя радостно хвостом.

А я по ней к чертям собачьим
Трясусь в осиннике густом.
Торчат патлатые осины,
Ветвями переплетены,
Как у давно немытой псины
Свалявшиеся колтуны.
В такой дороге я как дома.
Моя блошиная душа
Весь день подпрыгивать готова,
Выделывая антраша.
И пусть колдобины всё чаще,
Пускай идёт уже вразнос
Блоху безбашенную мчащий
Неасфальтированный пёс.

Юлия Дунаева
Осеннее бессмертие травы,
флористика ноябрьского луга,

до светлых песен следующего круга
не донесет ажурной головы
ни мятлик, ни сурепка, ни дурман,
ни мята, ни бодяк, ни короставник,
хоть каждый занесен в старинный травник
и даже – в базу данных сайта РАН.
Так и стихи – тихонько прозвенят
и скроются под спудом снежной лени,
и только борщевик стоит как Ленин,
пугая апельсиновый закат.

Марина Евсеева
Сплошная жимолость вокруг,
а среди жимолости

кишенье юношей, старух
и прочей живности,
и мы с тобой как муравьи
по листьям ползаем,
не помышляем о любви —
оно и поздно нам,
а так, бредём куда-нибудь
дорожкой узенькой,
с трудом нащупываем путь
и тянем усики,
и, увязая в киселе
взаимной вежливости,
мечтать не смеем о тепле
и прочей нежности,
и солнечное вещество
вдыхая жабрами,
хотим не то чтобы чего —
хотя бы жалости.
Но слёзы по своей судьбе
давно повылились,
и тараканы в голове
давно повывелись,
музыка услаждает слух,
а зренье — живопись.
Какая жимолость, мой друг,
какая жимолость!

Сергей Захаров
Здесь на Campo dei Fiori, до полудня в день торговый,

Ты среди цветов и фруктов, овощей, сыров и рыбы,
Отыщи прилавок специй и купи себе по горсти:
Перец белый, перец красный, и, конечно, перец черный.
Не спеши приправить блюда, а дождись зимы суровой,
В день семнадцатый февральский, помолясь, ты их отведай:
Перец белый — самый светлый, он светлей, чем плащ монаха.
Перец красный — самый яркий, как огонь костра большого.
Перец черный — самый горький, он покажется безвкусным,
Словно пепел, черный пепел от костра Джордано Бруно.
Там на Сampo dei Fiori.

Ирина Иолина
На кухне стынет тишина, натянутая словно платье узкое

На выпуклых частях твоей ещё вполне себе фигуры.
Свисток свистит, кипящий чайник, на столе – закуски
И сладкий запах выпечки с корицей – режиссура.
К чему всё это? Слезы и слова заучены, и чемодан в прихожей.
Чайку хлебну на посошок . Звони, пока! – и в смоляную ночь
Нырну как в воду, темнотой размытый, и на лист похожий
На чистый лист, себя куда-нибудь подальше уволочь.

Елизавета Клейн
У неё по карманам — малюсенькие планеты.

Словно круглые камушки — разных размеров, цвета.
По ночам достает из кармашков, перебирает,
Всё разглядывает, где какие, с каких окраин.
Мама-папа ругаются: выброси, слушай, будет!
У тебя на планетах в грязи заведутся люди.
Ты смотри, перепачкала платье, опять всё в пятнах!
Папа с мамой — они ведь большие, им не понятно.
Как им, взрослым, хотя бы чуть-чуть донести понятия,
Что планеты гораздо, гораздо важнее платья!
А она их то поливает, то удобряет.
Ну конечно же, взрослые это не одобряют.
Потихоньку глядит по ночам в микроскопа линзы,
Всё надеется стать свидетелем новой жизни.
Если кто-то заходит в комнату — ловко прячет,
Иногда маскирует планету, как будто мячик.
А смешинки и бабочки шепчутся в ней о чуде:
На зелёной планетке вчера народились люди…

Иван Коновалов
Там, где на ерики и рукава
распадается русло большой реки,

где астраханская татарва
от набегов пряталась в тростники,
где встрепенуть бы птиц, всполошить  бы птиц —
не осталось бы синего лоскута:
мелководье и рыба — из всех столиц
самая сытая — там у пернатых, там.
Там, по этой путанице проток,
шлёпая редко вёслами по воде,
плыл научный сотрудник, задумчив и одинок.
Мошкара роилась и путалась в бороде.
Он оставит вёсла, посмотрит на стайку рыб,
что проносится мимо, металлом впотьмах горя,
поглядит, сощурясь, на ту из воздушных глыб,
что качается в чае закатного янтаря,
отхлебнёт из термоса и, комара согнав,
подналяжет на вёсла, лодку отправит в путь.
Среди заводей, омутов, ериков и канав
плыл учёный, со дна поднимая речную муть.
И покуда сумерек загустевал кисель,
колотушкой он трогал воду, рождая гром —
потаённой подлодкой, с трудом избегая мель,
на поверхности показался огромный  сом.
Говорил ему человек: — Ты живёшь впотьмах,
триста лет промышляешь молодняком, икрой…
pасскажи мне, рыба, тебе ещё ведом страх?
Отвечала рыба: — Ведом и страх порой.
Видно, сом понимал по-русски и потому
он сказал, раздумав: — Того одного боюсь,
что я звёзд не увидев, зимою на дне помру, —
жабры хлюпали, дёргался длинный повисший ус,
— Но боюсь и смотреть, как звёзды проткнули мрак.
А биолог, закинув голову, отвечал:
— Сотни раз я их видел, роящийся зодиак…
Светлячки в черноте. Велика ли твоя печаль?
В полутьме от нашарил трубку, поджёг  табак,
комаров отгоняя дымом, курил, молчал.
Стало холодно. Сом вдруг сказал по-татарски так:
— Велика, — он сказал, — велика, человек, печаль.
Пересвистывались птицы ночные, ветр
прикаспийский ходил среди пресноводных трав,
осторожно  ступая. Солён, затаён и щедр,
он, подслушав, гадал теперь — сом, человек ли прав.
Но спросить было некого, думать же не привык
тихий ветр — шагал, камышом  шурша,
золотоордынский нашёл он в грязи ярлык
и колючего, будто звёзды, во тьме ерша.

Карина Лекк
Когда порхающие тени
от венценосного огня
в долину сказочных видений
умчат волшебного коня,
там на пороге королевства
отважных принцев, добрых фей
стоит доверчивое детство
с улыбкой светлою своей.
И всякий раз необъяснимо
из тьмы открывшихся завес
выносит посох пилигрима
и веру в истинность чудес.

Юлия Медведева
Мне яблоко напоминает звук
раскатистого медленного грома,
который сотрясает крышу дома
округлым «р» — так радостно в грозу
смотреть, как побежденной татарвой
отходит ливень, бормоча невнятно,
и яблоками солнечные пятна
ложатся на загривок травяной.
И, маясь благодарностью к дарам,
я повторяю: «Господи, спасибо,
за то, что жизнь устроена по силам,
за слабости, дозволенные нам,
за этот вид из дачного окна,
за теплый ветер и сентябрь спелый…»
А ветер катит яблочные сферы –
«ябыл, ябыл»… И дальше – тишина.

Юлия Мусалимова
давай танцуй
долгий осенний дождь
танцуй брейк-данс
ломаных линий твоих
до сих пор
не знаю названья
на площади перед ТЮЗом
яркий как сварка
скачет
пацан
в жёлтой толстовке
великоватой
и в прошлом моём
очень далёком
танец его
как будто что-то взрывает
холодно
холодно в ноябре
и ночь как тогда пуста
город огни погасил
город пустой незрячий
синюю мокрую шапку
мальчишка сбросил давно
в кедах его вода
он взлетает
вспыхивает
маячком в ночи
хохочет
поёт
а может быть плачет
этот парень
мелодия
застрявшая в голове
вброшенный
из дальнего летнего дня
безжалостный
теннисный мяч
с чьей-то жёсткой подачи
взлетает
взлетает
поёт
и танцует брейк
под дождём в ноябре
словно окрик в ночи
словно ожог
совсем незнакомый мальчик

Роман Ненашев
Нас вычеркнут однажды и привет –
как будто нас и не было на свете.
Не более чем выдумки в газете,
нелепые – нас не было и нет.

Мы призраки былого ремесла
эпохи, прошагавшей под речёвку,
нас век смахнёт как выцветшую чёлку,
как пыль с библиотечного стола.

Как певчих птиц с неведомых картин,
запутавшихся в русском алфавите,
нас вытолкнут – давайте, мол, летите.
И мы взлетим.

Кира Османова
Если бы я догадалась вовремя: слишком шаткой
Выйдет конструкция (та, которую я построила),
И оказалась бы вдруг собой настоящей — если бы,
Я бы тогда изучала норы, колодцы, шахты,
Тропы подземные, все ходы потайные, строгие,
Именно там, в непроглядных недрах,
и стоит действовать.

Я бы, конечно, была внимательной и бесшумной;
Я бы не портила: может, даже помочь случилось бы;
Я бы смотрела в восторге: «Где же такое видано?»
Пусть на поверхности люди: бегают, плачут, шутят,
Ветер у них неуемный, солнце у них лучистое —
Разве в моих подземельях этому позавидуешь?

Жизнь наверху правомерна, только когда уверен —
Твой засекреченный город неуязвим: на площади
Жители выстроят церковь, вымостят камнем улицы.
И ничего не позволишь выпытать, исковеркать,
Намертво будешь стоять: ни слова теперь оплошного.
Не говори никому, Алёша, о черной курице.

Алина Павлова
Зачем этот август когда для меня наступает
Безвременный теплый сентябрь
И лежит в изголовье
Дневник без обложки — эмблема любви и печали —
Которым лупила нещадно Авдеева Костю
А он смастерил на уроке труда мне собаку
А он подарил мне кольцо с неопознанным камнем
А я подарила бинокль из металла и древа
А он пригласил меня замуж но я отчего-то
Обиделась и отказалась а он переехал
Остался дневник без обложки фата без невесты
Безвременный пёс в левом ящике
В августе муза Клюет меня в лоб но стихам не проклюнуться раньше
Чем я пропишу десять прописей греко-латинским
Придуманным мной языком и чем я одолею
Тот август который теперь сентябрем не беремен
Зачем мне теперь этот август
Непраздничный праздный
Сентябрь без портфеля линейки цветов медосмотра
Не то чтоб линейка хоть сколько меня привлекала
Однако линейкой тогда бытие измерялось
Теперь параллельны прямые а раньше сходились
Все наши дороги к скамейке у медкабинета
Зловещий прищур медсестры
Одноклассников ропот
О Боже о физика Господи что я содеял
За что наказуеши бременем скорбным и трудным
Физры геометрии химии обществознанья
И «музыка» даже и та сократилась до «мУка»:
Когда ты сдающий экзамен играешь с роялем
Рояль захохочет и скинет с седла тебя сразу с холодной и скользкой спины
А комиссия в зале
Так непроницаема так далека так надменна
Четыре четыре хоть с минусом только не тройка
(А плюс даже хуже согласно шкале униженья)
Лариса Ивановна лишь головой покачает
Ну ты же могла на пятерку ну что же ну как же
К чему этот август
К печали
К любви и печали

Надежда Регентова
Пишу пером.
А ты-попробуй
Руби топором,
В штыки их, в гроб их!
Не исчезнут стихи,
Ни во дни,ни в ночи,
Хоть криком кричи,
Соловьи, грачи
Звонкою трелью разбудят- много их!
Умывшись росой
После всех ваших гроз
Утро из роз мне укажет дорогу.
Щитом закрыла
Словесную колыбель.

Елена Рид
Над Ниеншанцем тучи ходят хмуро,
Чухонский чёлн несётся по реке,
На берегу сутулая фигура
Бездомного в дырявом пиджаке.
Он столько раз расталкивал локтями
Толпу зевак у храмов и дворцов,
Он столько раз вылавливал сетями
От льда освобождённых мертвецов,
Он столько слышал выстрелов и жалоб,
Что вечность не меняет на года.
Сидит в тени разросшейся державы,
Несущейся с Невою в никуда.
Когда в церквах поют: «Приспе година»,
Река клокочет и народ бурлит,
У Анны снова отнимают сына,
И под каретой рвётся динамит,
На площадях разлиты лужи крови,
Узоры молний прорезают тьму,
Тогда он, одинокий, души ловит,
Всех принимает, кто спешит к нему.
В такие дни, когда твой дом — не дом,
И не спастись молитвой и трудом,
Кто не страшится стать перед судом,
Спешит прийти к руинам Ниеншанца.
Там он стоит, как время, как гранит,
И гроздь ключей в его руках звенит.
Он смотрит на пришельца, говорит:
«Поверь, здесь больше нечего бояться».
Стекаются к нему со всех сторон,
Из коммуналок, домиков, хором,
Из новостроек и с проспектов-просек.
Он чинит лодку и бранит ворон,
Он Петербурга призрачный Харон,
Он знает путь, он ничего не спросит.

Наталья Романова
Живу над аркой — будто бы лечу!
Теперь любое горе по плечу.
Хоть плечи подозрительно остры —
Сутулые старушки, две сестры.

Малы, малы, как этот малый дом,
Что по каналу движется с трудом.
Внутри мелькает мой прозрачный быт,
В котором сердце больше не болит.

А ночью по горбатой мостовой
Стихи мои уносит домовой.
И я вдогонку медленно лечу,
Лечу, пока совсем не замолчу…

Ксения Савина
Весна все обещания обналичит,
Станет яснее ясного —
Сколько стоили.
Пойду искать —
Молода и все во мне трепещет,
Давно обещанного.
Найду, что не напрасно
Меня своей не признают женщины,
Найду, что я — жар-птица
И что тебя сожгу.

Александр Славников
поцелуешь когтем моё ребро,
никого окрест после войн последних,
ничего не помню: и мозг продрог,
холодцом трясётся в накидке летней.

что ж – звездой игольчатой в снег качу
инвалида в кресле с густой горы,
из сугроба выпрыгнет пикачу
и скомандует мне: «гори!»

тут бы вспомнить детство и Рождество –
мишурой объелся костюм-медведь.
я бы вспомнил всё, я бы вспомнил, но
ель должна на праздниках не сгореть.

Ирина Толдова
Раскрывайте кошельки,
Покупайте маски!
Не малы, не велики —
Разные гримаски:
Для работы, для друзей,
Для любви, для дома.
Та — в театр, та — в музей,
Та — пойти к знакомым.
Эту предлагаю вам
Для души и сердца —
Одному по вечерам
В зеркало глядеться,
Чтобы в ожиданье сна
Вам не испугаться,
Коль случится, маску сняв,
Без лица остаться.
Раскрывайте кошельки —
За монеток пару
Одарю вас щегольским
Ходовым товаром!

Пролистать наверх